Москва. Что помнят стены особняка на углу Малой Никитской и Спиридоньевского переулка?

Это была повторная встреча с этим уникальным зданием. Первый раз мы повстречались с ним в начале 80-х годов, когда музей-квартира Горького повторно открылась после затяжной реконструкции с реставрацией.

Москва. Что помнят стены особняка на углу Малой Никитской и Спиридоньевского переулка?

Дело в том, что Советское правительство с 1932 года окончательно перестало выпускать писателя за рубеж, на лечение и жизнь в тёплой Италии, продолжая ожидать от «Буревестника революции» дальнейших од и дифирамбов в свой адрес.

Москва. Что помнят стены особняка на углу Малой Никитской и Спиридоньевского переулка?

Особняк Степана Рябушинского, построенный для него в 1902 году великим русским архитектором Шехтелем и находившийся после спешного бегства в 1917 году хозяев на балансе Моссовета, как нельзя более подходил на роль «золотой клетки» для пролетарского писателя. Здесь находился рабочий кабинет Максима Горького, его многотомная библиотека, крупнейшая в мире коллекция японских миниатюрных фигурок — нэцкэ. Здесь же проживали его родственники, семья — невестка с внучками Марфой и Дарьей.

В конце 60-х, начале 70-х годов с внучками писателя, продолжавшими занимать второй этаж особняка, удалось-таки договориться в обмен на выделение каждой из них трёхкомнатной квартиры в центре города и персональной машины «Волга» с личным водителем. Для этого потребовалось выпустить специальное Решение ЦК КПСС и Постановление Совета Министров СССР, о чём мне полушепотом в своё время поведал сотрудник музея, скучающий без посетителей после длительной реставрации здания.

Москва. Что помнят стены особняка на углу Малой Никитской и Спиридоньевского переулка?

Следы пребывания любимых внучек писателя, а тогда — профессоров, докторов филологических наук, ещё оставались на стенах в виде стендов, рассказывающих о многочисленных трудах учёных-популяризаторов творчества деда в стиле «Горький и мордовская литература»; «Горький и мировая литература»; «Горький и туркменская литература» и т. д.

Но второй этаж по-прежнему был закрыт для посетителей. К сожалению, потому, что наверху было самое интересное, туда что-то тянуло, как будто там были материализованные следы пребывания старых хозяев дома — самих Рябушинских.

Да, внизу были великолепные интерьеры, разработанные в стиле подводного мира талантливым и неистовым Врубелем. Внизу были картины известнейших художников, богатейшая библиотека в помещении, обтянутом вместо обоев китайским шелком насыщенного зелёного цвета и с неповторимым рельефным потолком, был рабочий кабинет уважаемого мной писателя, автора в первую очередь интереснейшего эпохального романа «Жизнь Клима Самгина».

На первом этаже была, в конце-то концов, знаменитая лестница-волна, высеченная из итальянского мрамора, имитирующая то ли вспененную волну бушующего моря, то ли стремительную горную речку, ворвавшуюся в горное ущелье и с неистовым грохотом несущуюся вниз, выгибаясь и ускользая от неприступных скал. Были чудные и завораживающие взгляд изгибы дерева, были уникальные двери из тёмной вишни, были резные украшения и массивные ручки из бронзы…

Москва. Что помнят стены особняка на углу Малой Никитской и Спиридоньевского переулка?

Но духа, энергетики, созданной и оставленной прежними хозяевами здания, тогда не было… Может, это само время растворило без остатка чувства и эмоции прежних обитателей, а может, бури, вызванные двойственностью положения писателя, да и его личная трагедия с сыном Максимом нивелировала, стёрла всё происходившее здесь ранее.

Слишком жестким напильником прошлась эта трагедия не только в сознании семьи, но и впилась кровавой отметиной в судьбу всей страны. Оставление Максима пьяного, беспомощного, на траве подмосковной дачи Горьких в Горках-10, после которого он умер от воспаления лёгких, было объявлено происками многочисленных затаившихся врагов, нанёсших «предательский удар в спину пролетарского писателя», и наряду с убийством Кирова в том же 1934 году позволило начать и оправдало «большой террор», развязанный в стране наркомом НКВД Генрихом Ягодой.

Москва. Что помнят стены особняка на углу Малой Никитской и Спиридоньевского переулка?

И вот я снова здесь, через тридцать с лишним лет после первого посещения. Так же оглаживаю округлости великолепной лестницы ручной, работы спускаясь по ней вниз, присматриваясь к уникальному светильнику-люстре, представляющемуся в зависимости от угла зрения то осьминогом, то морской черепахой, то медузой.

Не покидает странное чувство — всё здесь не только остановилось, похоже, что время здесь вообще умерло напрочь. Какое-то чувство заброшенности, тлена не покидает с первой минуты — стёкла шикарных круглых окон, обрамленных витиеватой деревянной резьбой давно не мыты. Кожаная мебель не то что не реставрировалась никогда, она просто утратила свой цвет от пыли и затёртости. Такое чувство, что даже уникальный китайский шёлк, натянутый на стены библиотеки и казавшийся в прошлый раз впитавшим такие яркие и насыщенные цвета, теперь побледнел и совсем потерял свой вид.

Подобное впечатление усиливали служительницы дома-музея, восседавшие с брезгливо-отсутствующим видом в каждой, даже самой малюсенькой комнатушке. Вызывало недоумение отсутствие таких привычных теперь интерактивных информационных стендов. Какая-то скудная информация, отпечатанная, похоже, ещё на механической печатной машинке писателя, была сиротливо разложена и развешана кое-где в файлах.

Даже парадный вход — одна из достопримечательностей здания — оказался закрыт снаружи нелепым огромным амбарным замком, продетым в звенья давно проржавевшей железной цепи, и пробираться пришлось через калитку сада, практически с чёрного хода, где только у самой двери обнаружилась скромная табличка с информацией, что это — музей, и что он открыт, действующий.

Москва. Что помнят стены особняка на углу Малой Никитской и Спиридоньевского переулка?

Но главная цель визита к этой достопримечательности Москвы всё же была достигнута — в этот раз удалось попасть в ещё не до конца отреставрированное с 80-х годов (Ау! Господин Мединский…) прежде тайное помещение — домовую часовню, молельную комнату здания.

Дело в том, что Рябушинские были выходцами из крестьян Ребушинской слободы, Пафнутьево-Боровского монастыря Калужской губернии, старообрядцами.

Преследования старообрядцев продолжалось в Империи вплоть до 1905 года, и Шехтель, по просьбе заказчика, сделал всё, чтобы не подчёркивать предназначение помещения в купольной части здания.

Как и любые группы людей, подвергавшихся гонениям что по религиозным признакам, что сословным, что национальным, вынуждены были «делать себя сами», без ожидания помощи от окружения и связей, в расчёте только на себя, да на Бога, этакие «яппи» по-современному.

Москва. Что помнят стены особняка на углу Малой Никитской и Спиридоньевского переулка?

Но как говорится, «На Бога надейся, а сам не плошай!», они «сделали себя», подняв не только своё благосостояние, но и престиж страны, открыв ситценабивные фабрики и перестроив все ткацкое производство. Они сняли Россию в конце XIX века с «льняной иглы» и начали поставлять по всему миру готовую продукцию, взамен практиковавшейся ранее тупой отправки сырья.

Это было уже третье поколение промышленников и купцов-миллионеров, представителей одного из самых богатых и влиятельных семейств мира того времени — восемь родных братьев и пять сестёр из шестнадцати доживших до совершеннолетия детей Павла Михайловича и его красавицы-супруги, которая была моложе его на 32 года.

Вся семья занималась производством, внедрением в России всего самого передового, прогрессивных технологий, создав в стране первый автомобильный завод АМО и первый в Европе аэродинамический институт.

Москва. Что помнят стены особняка на углу Малой Никитской и Спиридоньевского переулка?

Организовывали и финансировали географические экспедиции, занимались наукой и издательством, общественной и религиозной деятельностью, экономикой, спонсировали и поддерживали театры. И всё их многомиллионное богатство работало на благо страны, было создано исключительно трудом трёх поколений патриотов своей родины.

Именно патриотов, а не нуворишей, получивших свои богатства в мгновение ока по сомнительным современным схемам в период разграбления страны. Занимались просветительской деятельностью: с литературным журналом «Золотое руно», издаваемым одним из них, Николаем, сотрудничали Валерий Брюсов, Зинаида Гиппиус, Дмитрий Мережковский, художник Евгений Лансере. Павел Павлович издавал газеты «Слово Церкви», «Утро России», «Народная газета».

Москва. Что помнят стены особняка на углу Малой Никитской и Спиридоньевского переулка?

И вот что почудилось в этот раз: в тайной часовне, имеющей сводчатый потолок с видимым кусочком неба и созданной с подчёркнутым аскетизмом древних христианских храмов, каким-то чудом сохранилась ещё часть энергии, созданной этими удивительными людьми — Рябушинскими.

То ли сконцентрировалась в росписи стен… То ли в древнем символе Иисуса Христа — рыбе с крестом над ней и надписью на греческом языке «Jesous Christos, Theou Uios, Soter»…

То ли растеклась по причудливому полу паркета в виде лучей, исходящих в направлении от алтаря… И несмотря на то, что алтарь с находившимися здесь когда-то древними иконами из крупнейшей когда-то коллекции икон Степана до сих пор не восстановлен, в душе сразу возникло понимание, что место это — намоленное. И что в округлое оконце в куполе помещения с неба заглядывало и светило не только дневное солнце и ночные звёзды.

И возникло понимание, что если хоть где-то в России сохранилась подобная энергия, то это может внушать надежду. И для страны, и для людей…